И он нежно, словно живое существо, погладил опустошенные папки; мне было жутко глядеть на него, но вместе с тем и отрадно, потому что за все годы войны я ни разу не видел на лице немца выражения столь полного, столь чистого блаженства. Возле него стояли жена и дочь, и было таинственное сходство между ними и фигурами женщин на гравюре великого немецкого мастера, которые, придя ко гробу спасителя и увидев, что камень отвален и гроб опустел, замерли у входа в радостном экстазе перед совершившимся чудом с выражением благочестивого ужаса на лицах. И подобно тому как на гравюре последовательницы Христа улыбаются сквозь слезы, пораженные предчувствием явления спасителя, так же и эта несчастная, раздавленная жизнью старуха и ее стареющая дочь улыбались, озаренные светлой детской радостью слепого старца,- то была потрясающая картина, подобной мне не привелось видеть за всю свою жизнь.

Старый коллекционер упивался моими похвалами, он с жадностью ловил каждое слово, вновь и вновь открывая и закрывая папки, так что я с облегчением вздохнул, когда наконец ему все же пришлось очистить стол для кофе и лжеколлекция была убрана. Но как ничтожен был мой виноватый вздох облегчения по сравнению с бьющей через край радостью и веселым задором этого словно на тридцать лет помолодевшего старика! Он захмелел будто от вина: сыпал анекдотами о своих покупках и удачных находках и поминутно выскакивал из-за стола и плелся на ощупь, отказываясь от помощи, к своим папкам, чтобы еще и еще раз вынуть оттуда какую-нибудь гравюру. А когда я сказал, что мне пора уходить, он прямо-таки испугался; надувшись и топнув, как упрямый ребенок, ногой, он заявил, что это не дело, чго я не просмотрел и половины всех гравюр. Немало труда стоило женщинам убедить его не задерживать меня, говоря, что я могу опоздать на поезд.