- Может быть... может быть, вы позволите, чтобы за вами зашла моя дочь, Анна-Мари?.. Так было бы лучше, потому что... Ведь вы, наверное, обедаете в гостинице?

- Пожалуйста, буду очень рад...- ответил я.

И действительно, час спустя, только я кончил обедать, в маленький ресторан при гостинице на Рыночной площади вошла, озираясь по сторонам, немолодая, просто одетая девушка. Я подошел к ней, представился и сказал, что готов идти осматривать коллекцию. Она вдруг покраснела и, точно так же смутившись, как ее мать, попросила меня сначала выслушать несколько слов. Сразу было видно, что ей очень тяжело. Когда, стараясь пересилить смущение, она делала попытку заговорить, краска еще ярче разливалась по ее лицу, а пальцы нервно теребили пуговицу на платье. Но вот наконец она все-таки начала, запинаясь на каждом слове и все больше и больше смущаясь:

- Меня послала к вам мать... Она мне все рассказала, и мы... мы... у нас к вам большая просьба... мы хотим вас предупредить раньше, чем вы пойдете к отцу... Отец, конечно, будет показывать вам свою коллекцию, а она... видите ли... она уже не совсем полна. Некоторых гравюр уже нет... и, к сожалению, очень многих...

Девушка перевела дух и вдруг, взглянув мне прямо в глаза, быстро проговорила:

- Я буду с вами вполне откровенна. Вы же знаете, какие сейчас времена, вы поймете. Когда началась война, отец ослеп. У него и прежде не раз бывало плохо с глазами, а от тревог он совсем лишился зрения. Дело в том, что, несмотря на свои семьдесят шесть лет, он во что бы то ни стало желал участвовать в походе на Францию, а потом, когда оказалось, что армия движется далеко не так быстро, как в 1870 году, он просто из себя выходил и уже ослеп совсем... Он еще очень бодр и недавно мог целыми часами гулять и даже ходил на охоту. Но теперь он навсегда лишился этого удовольствия, и коллекция- единственная оставшаяся у него в жизни радость.