Из-за мелких полопавшихся капилляров кончик носа у нее постоянно красного цвета. Она зовет это "розацея". Ее легче представить живущей в пряничном домике, чем в монастыре. Замужем за Санта-Клаусом вместо Господа Бога. Крахмальный передник, который она носит поверх одеяния, так сверкает белизной, что в первый приезд сюда, прямо с места большой автомобильной аварии, помню, от него отсвечивало каждое пятно моей крови.

Мне дали ручку и бумагу, чтобы я могла общаться. Голову обернули повязками, ярдами тугого бинта, удерживающего на месте клочья ваты; все схвачено металлическими скобками крест-накрест, чтобы не дать мне распутаться. Намазали толстый слой геля-антибиотика, едкого в замкнутом пространстве под ватой.

Мои волосы собрали сзади, - заброшенные и горячие, под бинтом, куда мне не пробраться. Женщина-невидимка.

Когда сестра Катерина упомянула того, другого пациента, я поинтересовалась, не встречала ли его тут: ее адвоката, симпатичного милого волшебника.

- Я же не говорила, что он симпатичный, - отвечает она.

Сестра Катерина говорит:

- Он все еще немного стесняется.

Пишу на дощечке с бумагой:

"все еще?"

- После маленькой неприятности, - она улыбается, брови гнутся дугой, все подбородки подтягиваются к шее. - Он не пристегнулся.

Говорит:

- Машина его перевернулась ему прямо через голову.

Говорит:

- Вот поэтому он вам идеально подойдет.

Еще давно, пока я спала под снотворным, кто-то вынес из моей уборной зеркало. Сестры, похоже, уводили меня подальше от всего полированного, точно так же, как самоубийц держат вдали от ножей. Пьяниц вдали от спиртного. Самое близкое к зеркалу, что у меня осталось - это телевизор, но он показывал лишь то, какой я была прежде.

Когда я просила полицейские снимки со времени происшествия, дневная медсестра отвечала мне: