— Ну? — перестав смеяться, спросила Настасья Филипповна. — Иди к себе, Парфен Семеныч, пошутили и будет. Спать пора. Завтра чуть свет в Москву. Это непременно.

Рогожин не шелохнулся.

— Иди, — нахмурившись, повторила она, — нечего тебе здесь делать.

— Не гони, — судорожно прошептал Рогожин и громко сглотнул слюну. — Не вводи во грех!

— А ты меня не пугай, — тихо сказала Настасья Филипповна и стала, не торопясь, расстегивать платье. — Я тебя, может, в Москве к себе лакеем возьму. Вот и заживем вместе. Ты ведь этого хочешь?

Рогожин сделал к ней шаг, весь дрожа.

— Ой, губы-то в пене, — презрительно и словно бы про себя пробормотала Настасья Филипповна, — оботри губы, Парфен Семеныч. Что у тебя, припадок, что ли?

Рогожин послушно обтер рот рукавом сюртука.

— Сказал: «моя», и будешь моя, — пробормотал он как в бреду. — Некуда тебе от меня прятаться.

Пышное подвенечное платье Настасья Филипповна бросила на кресло, стоящее поодаль от постели.

— По душе я тебе? — сказала она насмешливо, повернувшись всем телом к Рогожину. — Видал где еще таковскую?

— Не видал, — прохрипел Рогожин, — нету краше тебя, королева…

— Ой, тоска-то, — еле слышно шепнула Настасья Филипповна, и слезы вдруг хлынули из ее глаз. — Ну, давай, купец, подходи ближе, не робей! Я ведь подлая, со мной просто можно!

Не помня себя, Рогожин подхватил ее на руки и, как пушинку, бросил на кровать.

— Люблю тебя до смерти, нету, окромя тебя, никого, одна на весь свет, королева моя, не губи душу-то, — бормотал он, как в бреду, задыхаясь и покрывая поцелуями ее шею и обнажившуюся грудь. — Ох, и сладкая!