– Не-а, уже нет.

– Ну пойдём.

Сырой, покинутый во дворе какой-то цивильной конторы киоск. Вместо окон – распухшие плиты фанеры. Кадр закатывает рукав. Я заправляю баян остатками. Снаружи налетает бешенный ветер, бьющий в наш киоск пыльным плевком. Вгоняю себе полкуба. На миг вдруг оказываюсь Дома…

– Двинешь меня? – спрашивает кадр, держа руку на колене и передавив вены большим пальцем. Я трескаю ему два с половиной нежными резиново-деревянными клешнями. Выдёргиваю иглу, тип сгибает руку в локте и садится на жопу.

– Считай, что я вписан, – говорю ему я, ветер резко стихает. Кадр кивает и ухмыляется, затем чувствует волну, идущую от меня. Он улавливает, что у меня внутри есть что-то большее, чем снаружи, это было его первым его ощущением там, на углу. Неожиданно кадр начинает кивать энергичнее, искренне и по-мальчишески приговаривая:

– Ништяк. Впишешься у мена, там нормально. Музыка есть, лимонник китайский, ништяк.

От сгоревшего баяна в киоске стало не продышать.

– Увидимся на углу, часа через два, – я вышел на воздух.

Город сдвинул своё время и два часа для меня открывали целый день. Меня нёс самоуверенный автопилот. Я вышел из сломавшегося троллейбуса, но не пошёл с пассажирами к ближайшей остановке, а вынырнул у какого-то здания с ощущением Успеха любой моей операции. Все обстоятельства, какие только я мог себе представить, сплотились в один послушный воле механизм, и этот механизм работал на меня во всех своих вариантах. Во мне горел Слог и сияло Слово, я пылал сотнями глаз и держал весь мир за яйца. Здание горело, и люди шли посмотреть на пожар. Я зашёл в здание напротив: этаж, этаж, корридор, поворот, у двери стоял какой-то тип и я понял, что он пользуется моим моментом. Это был человек лет двадцати восьми, в синем плаще. Он трудился у запертой двери. Я встал за его спиной. Он почесал затылок, обернулся. Наши разогнанные взгляды скользнули и бульон корридора застыл в хряще событий.

– У тебя ножа нет? – спросил человек со смешком.