Именно у несгоревшей конторы ровно год назад я встретил одну молодую выдру – нимфу с острыми буферами. Она работала на том же этаже, где я с незнакомцем сегодня обчистил кабинет. Год назад она трахнула меня в своей однокомнатной квартире. Сказала, что будет ждать встречи. Я уехал и через пару месяцев забыл. Но, всё же, хуй – не грабли и иногда его память острее и твёрже мозговой. Выдру я не встретил, но был с лаве. Я решил разъебаться с обстоятельствами дня и выкинул на хуй кошелёк, бабки сунув в карман. В троллейбусе была какая-то ебня: на предыдущей остановке, видимо, хватанули за жопу юного щипача, но он потерялся, – теперь шли гугнивые базары по поводу кошмарных времён. А щипачи были всегда как подтверждение не только постоянства времени, но и даже его отсутствия. Этому типу людей вполне хватало узкого, тёмного и родного пространства чужих карманов, лопатников и мешков. Там, как в Вечной Пизде, под всегдашним мужским лозунгом: «на каждую хитрую жопу найдётся хуй винтом». Это была пауза обычняка перед толчком новой прухи, в этом злоговённом рогатом автобусе. Винтовая воронка заглотила меня, когда я выползал из троллейбуса, – я понимал, что сам подстёгиваю себя и всё пошло-поехало. Я тёк по кривым синтетическим улочкам, всё было ненастоящим и ни хуя не стоящим, пороги, ступени, дверь, я тяну руку с деньгами, струя горячего воздуха лезет на затылок, кто-то прошёл сзади, крылья в лицо, перепуганные зенки голубя, я получаю кислоту на длинном совке, вынырнувшем из мрака за дверью, пути нет, я уже вместе с типом, мы говорим о чём-то, трансформируясь сквозь стекло и камень города в дерево и песок его квартиры, я вижу диван, покрывало, свистит чайник, тип говорит, что он взял план, взял плана, прикинь, там такая возня, меняли на мак, на мак, мандюки ёбаные на хер блядь пополам, ты впариваешь, ебануться, да тебя прё-ё-о-о-о-т, ты чё! Ты чё-то побелел, ты как вообще? Попустило? Накатывал? На понты?.. Окно ходит вверх-вниз, я пью у типа чай и въезжаю, что все этажи, уровни, белые корридоры с неживыми пейзажными тварями, всё это, сваленное в кучу мозговой коры, непортящееся в земле, уходит и я уже в центре своего рассказа, а тип слушает, забыв о белом: