- На старость нам, в мое утешенье, бог нам дытину дал, а ты его съел.

- Это еще що? - остановил Дукач, - как я съел дитя?

- А так, що отдал его видьме. Где это по всему христианскому казачеству слыхано, чтобы видьми давали дитя крестить?

- А вот же она его и перекрестит.

- Никогда того не было, да и не будет, чтобы господь припустил до своей христианской купели лиходейскую видьму.

- Да кто тебе сказал, що Керасивна ведьма?

- Все это знают.

- Мало чего все говорят, да никто у нее хвоста не видел.

- Хвоста не видели, а видели, как она мужа оборачивала.

- Отчего же такого дурня и не оборачивать?

- И от Пиднебеснихи всех отворотила, чтобы у нее паляниц не покупали.

- Оттого, что Пиднебесная спит мягко и ночью тесто не бьет, у нее паляницы хуже.

- Да ведь с вами не сговоришь, а вы кого хотите, всех добрых людей спросите, и все добрые люди вам одно скажут, что Керасиха ведьма.

- На что нам других добрых людей пытать, когда я сам добрый человек.

Дукачиха вскинула на мужа глаза и говорит:

- Как это... Это вы-то добрый человек?

- Да; а что же по-твоему, я разве не добрый человек?,

- Разумеется, не добрый.

- Да кто тебе это сказал?

- А вам кто сказал, что вы добрый?

- А кто сказал, что я не добрый?

- А кому же вы какое-нибудь добро сделали?

- Какое я кому добро сделал!

- Да.

"А сто чертей... и правда, что же это я никак не могу припомнить: кому я сделал какое-нибудь добро?" - подумал непривычный к возражениям Дукач и, чтобы не слышать продолжения этого неприятного для него разговора, сказал: