Он взял пиджак, сунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда пачку денег и ручку с непристойным изображением.

— То-то сволочь! Даже припрятать не постеснялся, думал, тебе все так с рук сойдет. Еще тысячу мне выделил на бедность мою, на похороны брата, падла такая! Давайте мне эти деньги, товарищ следователь.

Это Колькины деньги, все наши накопления, кроме тех, что он на книжку положил, для этой вот суки старой.

— Ты чего, Любовь? Белены объелась? — тихо и строго произнесла Пелагея Васильевна, привставая на кровати в белой ночной рубашке. Было неприятно смотреть на ее матово-бледное, изрезанное глубокими морщинами лицо. Из-под густых бровей злобно смотрели черные глаза.

— Ты, старая, на меня так не зырь! — рассвирепела Любка. — Наплодила убийц, бандюг! Еще хает все, падла, то ей не так, другое не так! У вас зато все так! Приперся сынок твой утром, убил другого сынка, муженька моего, и деньги все забрал, которые он потом и кровью зарабатывал И пялится еще!

— Это доказать надо, — сквозь зубы проговорила старуха.

— Чего доказывать? — Люба повернулась к Ивану. — Откуда у тебя деньги? Откуда у тебя ручка? А что ты вчера Вере Александровне шептал на кухне? Грозил, чтобы не говорила, что ты был тут утром в тот день? Отвечай, паскуда!

Потерянный и сразу побледневший Иван безвольно сидел на кровати, глядя в сторону С удивлением пялился на него брат Григорий, лежавший на матраце на полу.

— Одевайтесь, Фомичев Давайте, давайте, не задерживайте, — устало проговорил Николаев.

Иван встал, натянул брюки, потом рубашку.

— Не убивал я его, Люба, ей-богу, не убивал, — наконец пробормотал он.

— А кто же мог, кроме тебя? — закричала Люба. — Да убил-то ведь из-за денег, не из-за чего-нибудь! Ох, гад…

Позвонили в дверь, и вскоре в комнату вошел инспектор Гусев.

— Вот, Константин Иванович, глядите, мы с вами на Трыкина грешили, а убийца-то вот он — родной брат, сын вот этой старой ведьмы…