Нам ехать надо. Домой поедем, в Сызрань, — суетился Григорий. — От греха подальше. А то все здесь поляжем, в столице этой окаянной.

— Куда я поеду?! Сыночка загребли ни за что, а мы домой поедем? Ни в жисть!

— Здесь останешься, старая ведьма, в камере! — Люба наконец вскочила на ноги и ринулась к телефону. Григорий схватил ее за руки.

— Погоди, Люб, погоди, не спеши. Чего со старухой связываться. Она из ума выжила, не бери в голову!

Ну извини…

— Напугались?! — злорадствовал а Люба. — То-то…

Вообще, катитесь отсюда к ебене матери оба. И хрен с вами. Никуда я звонить не буду, валандаться с вами неохота. Собирайтесь живо и валите отсюда, хоть в Сызрань, хоть в ночлежку. Здесь вам не гостиница «Метрополь». Деньги у вас есть, не подохнете, а и подохнете — не велика потеря.

— Накормить-то на дорожку не помешало бы, — сказал маявшийся похмельем Григорий.

— На вот, выпей рюмаху, заешь селедкой с хлебушком и провожай свою мамашу… Долго с вами нельзя. Грабите, бьете, убиваете, опасные вы.

Григорий налил себе рюмку водки, выпил, поел селедочки с хлебом, потом налил вторую рюмку. Мамаша мрачно взирала на его трапезу.

— Стыда в тебе нет, Григорий, — промолвила она. — Не западло тебе жрать в этом доме?

— Тихо, тихо, мамаша, — бурчал Григорий. — Лучше садитесь сами, пожрите на дорожку, веселей станет.

Мамаша покобенилась малость, а потом все же присела к столу.

— Это все Коленька наш заработал, что здесь мы кушаем, — утешила она себя вслух. — Ихнее бы сроду жрать не стала. — При этих словах она тяпнула водки и закусила колбасой.

— Это, между прочим, моя мать дала из денег, что себе на похороны откладывала, — возразила Любка. — А то, что Колька заработал, в кабинете у следователя как вещественное доказательство да у вас в кармане, с его сберкнижки снятое. Так что жрите, мамаша, да помалкивайте.

Та поела, отрыгнула и встала.