Пожилые родители, благосклонно взирали на сближение молодого Урусова со своей дочерью, с исключительным радушием приветствовали его и затем попросили Анжелу, благовоспитанно стоявшую в сторонке, сыграть что-нибудь для дорогого гостя на бренчалке, как именовал клавесин господин Репнин; тогда Максим взял гитару и принялся аккомпанировать ей, старики некоторое время слушали, потом госпожа Репнина поспешила на кухню позаботиться о приличествующей случаю трапезе, а господин Репнин удалился, чтобы набить себе турецкую трубку.

Это послужило сигналом к решительным действиям.

Гитара сразу же оказалась на клавесине, а Максим, опустившись к ногам Анжелы, сделал ей такое пылкое и витиеватое признание в любви, что даже жеманная графиня Лобанова не обнаружила бы в нем никаких изъянов.

Анжела, однако, только громко рассмеялась на это.

— Вы смеетесь, Ангелина Ивановна, — продолжая стоять на коленях, с недоуменной обидой произнес Максим, — стало быть, вы пренебрегаете моими чувствами?

— Нет, нет, — воскликнула та, — я смеюсь тому, что вы так серьезно сообщаете мне вещи, о которых я давно знаю.

— Знаете?

— Я знаю, что вы меня любите, и я… тоже люблю вас, — промолвила прелестная девушка, лилейными руками обнимая его за шею.

Тут он с ликованием вскочил на ноги, подхватил ее и как сумасшедший закружил с ней по комнате, осыпая ее поцелуями.

До сего дня Анжела еще играла со своей большой парижской куклой, теперь же она взялась наводить лоск и прихорашивать Максима, и приятно было наблюдать, с каким стоическим спокойствием он позволял усаживать себя на скамеечку, и она принималась гребнем и щеткой расчесывать его буйную шевелюру или старалась украсить его всевозможными бантиками и ленточками.