Правда, в лице его сквозило что-то очень простодушное, улыбчивое, детское почти, Иванушкино, но сквозило оно из-под такой помятости, огрубелости, трехдневной соломенной щетины, что, может быть, даже оно и не сквозило, а просто почудилось. Но нет, в голубых глазах на этом обветренном лице действительно было что-то открытое и доверчивое.

Я собирал луговые опята на широкой наклоненной плоскости оврага, на другом берегу которого паслось стадо. Пастух, видимо, вздремнул или просто прозевал, и две коровы ушли метров на двести в поле овса. Любому пастуху не понравилось бы такое поведение коров, любой пастух обложил бы их двумя-тремя длинными периодами витиеватой метафорической речи, а настигнув, вытянул бы вдоль хребта кнутом, но все же такого озлобления и такой ярости я не ожидал. Натолий и лупил их кнутом, и кидал в них комья сухой земли, и все это со злобой, с ушатами отборной брани.

Любой пастух - повторю - держит скотину в повиновении и страхе, но все же у настоящего пастуха за всем этим сквозит, а вернее сказать, в основе всего этого лежит любовь к скотине. Нельзя управлять скотиной, ненавидя ее.

В другой раз я столкнулся с Натолием лицом к лицу. Я сказал ему:

- Здравствуйте.

- Здравствуй-то, здравствуй, - ответил Натолий, - да что мне теперь делать?

- А что такое?

- Скоро пять часов, пасти мне до десяти, а магазин в шесть часов закрывается. Что делать?

Я растерялся и ничего не ответил.

- Слушай, - озарился вдруг Натолий, и лицо его посветлело, похорошело. - Может, ты побудешь здесь с моими коровами, а я сбегаю в магазин.

- То есть как?

- Да ты не бойсь, они смирные. А я сейчас быстро, я ведь как лось... двадцати минут не пройдет...

Подивившись такому предложению, я, однако, от него наотрез отказался.

- А что же мне делать? - обреченно спросил Натолий.