— Ступай в госпиталь, — сказал Звонов, погладив мальчишку по голове. — Не бойся: никто тебя больше не тронет. А вы, — обратился он к Суттерам, — марш в карцер! Я еще до вас доберусь!

Звонов вышел из помещения роты и с укоризной сказал следовавшему за ним начальнику караула:

— Что ж ты, полено, не мог разнять их? Чуть не изувечили мальчишку.

— Да, товарищ младший лейтенант, — жалобно оправдывался тот, — как к ним подступиться-то? Того гляди, самому в рыло двинут. К тому же стрелять не велено, бить тоже, а из вахтеров, как на грех, нет никого.

Полный самых грустных размышлений, Звонов направился в комендатуру. Там он застал Лаптева.

— Да, тяжелый народ, — согласился Лаптев. — Собственники, те же кулаки. Ты погляди, как они жили: румынские крестьяне голодали, круглый год на одной мамалыге, а немецкие кулаки на базар сало и масло возами возили. У каждого батраки — венгерские, румынские, свои же немецкие. Ты не гляди, что они в домотканое одеты: у многих в хатах в глиняном полу куча денег зарыта. И все испорчены антисоветской пропагандой.

— С ними трудно будет, Саша. Работать-то они умеют, но заставить их можно будет только за хлеб и за деньги, а не за страх и за совесть.

— Мне всегда везет, — уныло заметил Звонов. — Лучше бы баб мне дали. С ними и то греха меньше.

Суттеров посадили в карцер. Запирая за ними дверь, начальник охраны ругался шепотом, как только умел. Они тоже принялись браниться румынской площадной бранью, не дожидаясь, пока его шаги смолкнут в конце коридора. Потом старший, Фердинанд, заплакал злыми слезами, сел на холодный пол и закрыл лицо руками.

— Никто не заставит меня работать на русских! Я их ненавижу!

— Но нам тогда не дадуг есть, — тихо предостерег младший. — А может быть, и расстреляют…

Старший Суттер задумался, потом сказал:

— Если мы, Генрих, будем работать на русских, они вовсе никогда не отпустят нас домой, — и, приблизив к брату свое серое от злобы лицо, добавил: — Как настанет лето… мы отсюда убежим.