И они стали играть в женатую пару. Раза два в неделю Эйлин кормила мать ужином пораньше а затем шла в дом к Джиму, и, когда он возвращался из магазина, у нее уже был готов ужин. Услышав, как поворачивается ключ в двери, она спешила встретить его в белом домашнем халатике, а он, как повелось, изображал удивление при виде нее. Войдя в гостиную, она молча показывала на разожженный ею камин, они ужинали, а потом читали или разговаривали, и ближе к полуночи он провожал ее домой. Несмотря на лишние хлопоты, им доставляло глубокое наслаждение стелить широкую постель, в которой Эйлин не провела ни одной ночи, вместе мыть посуду или - самое приятное - принимать гостей, как будто Эйлин и не надо было, как Золушке, лететь в полночь назад, чтобы вновь играть роль дочери и сиделки. В один прекрасный день, мечтали они, дом и вправду станет их общим, и она утром откроет дверь молочнику или булочнику.

Но все случилось не так. Джим вдруг тяжело заболел и, не желая вызывать в душе Эйлин борьбы между долгом по отношению к нему и по отношению к своей матери, предпочел лечь в больницу. Там, два года спустя после смерти миссис Грэм, он и умер.

И тут что-то произошло с Эйлин, так что даже мать ее притихла. На сей раз Эйлин не допустила никаких споров относительно того, как ей поступить. Она заперла собственный домишко, и мать последовала за ней в дом Джима, где Эйлин приняла его родственников. Тело уже перевезли в церковь, и, когда приехали родные Джима, у Эйлин был готов второй завтрак. Подавая на стол, она щебетала так, словно это было их горе, а не ее. Горячего не было, и Эйлин рассыпалась в извинениях. У могилы все плакали, но глаза Эйлин оставались сухими. Когда земля сомкнулась над Джимом, Эйлин продолжала стоять молча, наклонив голову, и тетка Джима, огромная толстая женщина, подошла к ней и взяла ее руки в свои.

- Ты молодец, девочка, - хрипло пробормотала она. - Тебе это зачтется.