Наденька поморщилась. Пора-бы, кажется, и привыкнуть къ тому, что птицу разводятъ не для утѣхи, а чтобы рѣзать и ѣсть… А все не могла. Все было жаль своихъ гусей и индюковъ. Поди и имъ жить-то хочется.

— Охъ, Тиша. И думать не могу.

— И-и, мать… Если мы ихъ не зарѣжемъ, гляди, они насъ съ тобою зарѣжутъ.

— Вѣрно, Тиша. А все точно смертный приговоръ имъ подписываю… Ну вотъ… Батюшкѣ надо… Хотя пару ему, какъ прошлый годъ посылали… Оленькѣ пару и индюка.

— Ну нѣтъ! Ей пару индюковъ надо! Ить семья у нея большая. Да ка-бы не Володька ихъ, кажись все имъ отдалъ-бы. Tакіе вотъ славные люди. А уже Женя — храни ее Христосъ!.. Поетъ-то какъ!.. А?.. Мать?.. Поетъ-то!

— Простить Володѣ не можешь…

— И никогда не прощу… Ему прощать?.. Шалай!.. Сукинъ котъ!..

— Ну, оставь… Не хорошо! Машенькѣ по штукѣ.

— Нѣтъ уже прости и Mашѣ всего по парѣ. Одна Шура ея чего стоить. Ангелъ Господень. Не человѣкъ. Доброта, красота, а искусница!..

Тихонъ Ивановичъ подошелъ къ стеклянному шкапу, стоявшему въ углу горницы, открылъ дверцу и досталъ съ полки серебряный стаканчикъ чеканной работы.

— Всякій разъ, какъ посмотрю, умилюсь. Удивленію подобно. Да неужто то наша Шурочка, въ Строгоновскомъ училищѣ будучи, такую штуку своими нѣжными пальчиками вычеканила? Маки то, какъ живые!.. На листьяхъ каждую жилочку положила. Помнишь, какъ въ прошломъ году пріѣхала къ намъ кумысъ пить. Весь хуторъ… Что хуторъ?.. Станицу всю перебуровила… Дѣвье все наше съ ума посходило. Какимъ вышивкамъ, какимъ кружевамъ, какимъ плетеньямъ всѣхъ научила. Я, говорить, въ этомъ году тутъ школу прикладного искусства открою. Нѣтъ, уже кому, кому, а имъ то по парѣ и гусей, и индюковъ.