— Такъ… такъ… Вотъ къ вамъ моя просьбица. Не свезете-ли вы и мои посылочки… Ить у меня въ лейбъ-гвардейскомъ полку внукъ, сухарей ему домашнихъ старуха моя изготовила, мѣшокъ, да горшочекъ своего медку… Ишшо племенникъ у меня въ Питерѣ въ училищѣ, хотѣлось-бы ему колбасъ домашнихъ, да окорочекъ ветчинки…

— Что-же… Валяй, вмѣстѣ все и отправлю.

— Спасибочко!.. Вы ить, Тихонъ Ивановичъ, въ январѣ и на службу…

— Да въ полкъ. Опять мать одна останется за хозяйствомъ смотрѣть. Ужъ у меня на тебя надежда, что ты ее не забудешь, поможешь, когда нужда придетъ.

— Это уже не извольте безпокоиться.

— Съ рабочими теперь трудно стало.

— И всегда нелегко было, Тихонъ Ивановичъ.

— Этотъ годъ не знаю самъ почему мнѣ какъ то особенно трудно уходить на службу.

— Что такъ?..

— Да, пустяки, конечно… Страхи ночные. Бѣсъ полуночный.

— А вы его крестомъ, Тихонъ Ивановичъ. Онъ супротивъ креста не устоитъ. Мигомъ въ прахъ разсыпется.

— Я тебѣ, Николай Феногеновичъ, про своего племянника, Володьку не разсказывалъ?

— Видать — видалъ у васъ лѣтомъ какой то скубентъ по куреню вашему шатался, а разсказывать — ничего не разсказывали.

— Ну такъ вотъ, слушай… Еще рюмочку подъ постный борщъ пропустимъ. Смутилъ меня въ тотъ пріѣздъ Володька, можно сказать, сна лишилъ, шалай проклятый, сукинъ котъ!.. Видишь-ли ты какая у меня вышла съ нимъ преотвратительная исторія.

— Прошлымъ лѣтомъ, значить, пріѣзжаетъ ко мнѣ мой племянникъ и въ самый разгаръ лѣта. На степу косить кончали, стога пометали, выгорать стала степь.

Николай Финогеновичъ, со смакомъ закусывая большимъ ломтемъ пшеничнаго хлѣба, уписывалъ тарелку щей, Тихонъ Ивановичъ и ѣсть пересталъ, тарелку отставилъ и повернулся полъ-оборотомъ къ гостю.