"Но они же никого не потеряли, -- возразила Римская Свеча. -- И никакого несчастья с ними не случилось".

"Я этого и не говорил. Я сказал "возможно". Если бы их единственный сын уже погиб, то незачем было об этом и разговаривать. Зачем дуть на молоко, когда оно убежало? Но мысль о том, что они могут лишиться любимого сына, потрясает меня до глубины души".

"И правда! -- прокричал Бенгальский Огонь. -- Ты самый потрясный из всех, кого я знаю".

"А Вы самый грубый из тех, кого я знаю! -- ответил Патрон Для Фейерверка. -- Вам не понять моей дружбы с принцем".

"Да ты даже не знал его никогда", -- проворчала Римская Свеча.

"Я этого и не говорил, -- ответил Патрон. Боюсь, что если бы я его знал, он бы не смог быть моим другом. Очень опасно знать своих друзей".

"Все же лучше бы Вам оставаться сухим, -- робко сказал Надувной Шар. -- Это очень важно!"

"Важно для всех вас! -- крикнул Патрон. -- А я выбираю рыдать".

Тут он разразился слезами, которые стекали подобно каплям дождя и намочили двух Божьих Коровок. Они только нашли сухое место, чтобы построить себе дом, как невесть откуда взявшаяся вода расстроила их планы.

"Какая романтическая натура! -- сказала Огненная Карусель. -- Он плачет даже без всякого повода". И она глубоко вздохнула, вспомнив про еловую шкатулку.

"Чушь! Чушь!" стали негодующе кричать Римская Свеча и Бенгальский Огонь. Они были практического склада, и все, что им не нравилось, называли чушью.

Но вот на небе засиял серебряный щит луны, стали видны звезды, и из дворца понеслись звуки музыки. Принц и Принцесса открывали бал. Они танцевали так прекрасно, что высокие белоснежные лилии склонили свои изящные головки, и застыли глядя в окно замка, а большие красные маки покачивались в такт музыке. Часы на башне пробили десять, потом одиннадцать, а потом и двенадцать часов. При последнем ударе все вышли на террасу, и Король послал посыльного к Придворному Инженеру.