— Пронесло, — облегченно вздохнул Лебедев.

Он, конечно, не праздновал труса. Поведение Лебедева объяснялось просто — это была первая разведка молодого краснофлотца, так же, как и моя.

— В следующий раз, Толик, помаши им ручкой, мол, приветствую вас, господа фрицы, на моей родной земле, — хмуро бросил реплику Тополов.

Примерно через полчаса из густого тумана вынырнул со стороны порта, занятого фашистами, сторожевой катер. Шел, держа курс на баржу…

— Все в трюм, — скомандовал Дитяткин.

Прячась за палубные надстройки, мы вперебежку достигли трюма, спустились в него и задраили крышку люка.

При тусклом свете, проникающем сюда через узкие щели, мы нашли рацию, сидора и перебрались в самый темный угол.

Тополов и Лебедев держали рацию на вытянутых руках, а Дитяткин стоял со взведенным автоматом…

Вода доходила им до пояса, а мне — до плеч. И я с трудом удерживал на поднятых вверх руках тяжелый сидор, стараясь не уронить его в воду.

Фашистские моряки не заставили себя долго ждать. Катер с шумом подошел к барже. Заурчала и заклокотала вода. Видимо, на катере отрабатывали задний ход, как это бывает при швартовке кораблей.

Но вот стих гул мотора, и над нашими головами послышался холодящий душу стук кованых ботинок. Я невольно съежился и прижался к переборке трюма. Шаги наверху стали немного глуше — наверно, гитлеровцы удалились к рубке.

— Может, обойдется, — едва слышно проговорил Лебедев. — И как бы ответом на его слова шаги снова стали приближаться к нам.

И каждый шаг, точно громоподобный удар по большому колоколу, до боли отдавался в ушах.

Открылась крышка трюмного люка, и мощный луч фонаря, метр за метром прощупывая пространство, шарил над нашими головами. Затаив дыхание, я до боли прикусил губы, чтобы не закричать…

Пучок яркого света прошел от нас совсем близко. И опять наверху раздался громкий топот. А скоро на катере включили и завели моторы и было слышно, как он отвалил от баржи.