Шурины глаза неожиданно раскрылись от восхищения: - Поняла.

- Несите...

Тогда из окна обеденного салона медленно высунулась голова Гусева. Жуя осетрину, проговорил:

- Александра Алексеевна, увидите профессора - не забудьте сказать, что портфель его у меня...

Он показал портфель - из кожи под крокодила:

- И ключ от вашей каюты у меня...

Показал также и ключ. Шурка молча схватила его.

Убежала. Ливеровский в это время закуривал. Бросил спичку за борт: Завтракаете?

- Завтракаю, - любезно ответил Гусев. - Присоединяйтесь.

- Ничего осетринка-то?

- Пованивает, но есть можно.

- Что еще скажете хорошенького? - спросил Ливеровский.

- А ведь в портфеле-то у него не рукопись, а копия.

- Да, я тоже так думаю, - Ливеровский равнодушно отвернулся.

На палубе появилась Эсфирь Ребус - свежая, улыбающаяся, в изящном платье из белого полотна. Она улыбалась не людям, даже не текущим мимо берегам, а чему-то неизмеримо высшему. Ливеровский сказал ей тихо:

- Влипли. Легавый настороже. Портфель у него.

- В таком случае и легавый отправится туда же...

Спокойствие ее было классическое. Она даже не остановилась. Ливеровский бормотал:

- Миссис Ребус, нам не справиться с троими...

- Если у нас не хватит сил, мы поднимем массы. - Глаза ее сияли навстречу Хопкинсону. Он двигался к ней, как щепка к водовороту. Его огромные башмаки отлетали от палубы, высоко подбрасывались коленки, в руках плясали бинокль и путеводитель. Белели воротничок, зубы и глазные яблоки. Что-то, видимо, было странное в улыбке миссис Ребус, в невероятно сдержанном волнении Хопкинсона, - иностранцы, стоявшие у борта, повернули головы: Мистер Лимм, мне сдается, что это тот самый негр, наделавший столько отвратительного шума в Америке...