Прозрачный, серебристый круг, творимый пропеллером «мессершмитта», был виден очень четко. Шолох прицелился. Он уже сбивал таких же наглых смельчаков. Одинокого разведчика они считают всегда за легкую добычу и прут на него слепо, думая при этом только о новом Железном кресте в петлице. Шолох видел их по два и по три вместе. Когда в таком бою он попадал в одного из них, остальные отваливали в сторону и потом постреливали только на расстоянии. Однажды Шолох отбивался от них, когда его самолет охватило пламя.

— Возьми влево! — крикнул Шолох и, поймав «мессершмитта» на прицел, нажал гашетку. Длинный огненный пунктир возник в чистом небе, в его бездонной синеве. Штурман скорее угадал, нежели увидел, что «мессершмитт» на секунду как бы повис в воздухе, затем перевалился на крыло и, дивно кувыркнувшись, начал падать вниз. Шолох снова почувствовал только что пережитую радость победы, он вдохнул воздух всей грудью, чтобы крикнуть что-то Дмитрию, потому что не мог не кричать, но в эту минуту их самолет встряхнуло. Другой «мессершмитт» пронесся над разведчиком, как бы упав на него в остервенелом, отвесном пике. «Может, это от воздушного потока винта «мессершмитта»?» — с молниеносной быстротой подумал Шолох. И это была последняя мысль, которая пронеслась в его сознании, возбужденном радостью боевой удачи. Шолох жадно и глубоко посмотрел в синее-синее небо. И тут перед его глазами что-то вспыхнуло и заслепило его взор. Может, это был отсвет солнца на лобовом стекле истребителя, может, само солнце вдруг подступило так близко, что затопило кабину и обожгло его всего, до последней клетки. Он вздрогнул всем своим могучим телом и только пошевелил устами — его слова, произнесенные последним вздохом, неизвестно кому адресованные, возможно всему миру, так и не прозвучали! Он повалился на пробоину в фюзеляже.

Как и все катастрофы, эта произошла молниеносно. Новый снаряд попал в кабину пилота. Ледяной ветер, дым, гарь, пламя ударили Дмитрию в лицо.