-- Это что тут? -- спросил Люш.

-- Виксберг, -- ответил я.

Люш засмеялся. Стоял и негромко смеялся, глядя на щепки.

-- Иди же сюда, Люш, -- позвала Филадельфия.

Что-то странное было и в ее голосе тоже -- торопливость напряженная какая-то; возможно, испуг. -- Хочешь ужинать, так дров поднеси мне.

Испуг ли то был или просто она торопилась? Люш не дал мне вдуматься, решить, потому что присел вдруг и -- мы и шевельнуться не успели -- повалил рукою щепки.

-- Вот так с вашим Виксбергом сталось, -- сказал он.

-- Люш! -- позвала Филадельфия. Но Люш, не подымаясь с корточек, глядел на меня с этим особым выражением на лице. Мне было всего двенадцать; я еще не знал, что это выражение торжества; я и слова такого не знал -- торжество.

-- И еще с одним городом то же, а вам и не известно, -- сказал он. -- С Коринтом{2}.

-- С Коринтом? -- переспросил я. Филадельфия, бросив дрова, быстро шла к нам. -- Он тоже в нашем штате, в Миссисипи. Недалеко. Я был там.

-- А хотя б и далеко, -- произнес Люш. В голосе его послышалась напевность; он сидел на корточках, подставив свирепому солнцу чугунный свой череп и плоский скат носа и уже не глядя на меня и Ринго; воспаленные глаза Люша словно повернулись зрачками назад, а к нам -- тыльной, слепой стороной глазного яблока. -- Хотя б и далеко. Потому что все равно уж на подходе.

-- Кто на подходе? Куда на подходе?

-- Спроси папу своего. Хозяина Джона.

-- Он в Теннесси воюет. Как я его спрошу?

-- В Теннесси он, думаешь? Незачем ему уже там быть.

Тут Филадельфия схватила Люша за руку.