Эти «экскурсии» к ним длились до самого рассвета, пока гул приближающихся самолетов не разогнал «экскурсантов» по своим ячейкам. Тогда пулеметчики, сняв пулемет со стола и прикрыв его локтями и грудью, вжались в дно окопа, искоса взглядывая в небесную синеву, по которой скользили черные кресты немецких «юнкерсов».

Бомбы ложились близко, земля дергалась под ногами, и с гладких стенок окопа сбегали пыльные струйки.

— Ну что, Зародов, не слыхал, небось, такой увертюры? — спросил пулеметчик великана-помощника, когда самолеты улетели.

Он поднялся в рост и принялся очищать стол для своего «дегтяря».

— Ты бы, Манухин, послушал главный калибр на крейсере, — снисходительно ответил помощник.

— Одно дело, когда ты громко бьешь, и совсем другое, когда по тебе, а?

Зародов не успел ответить, как над бруствером показалась круглая физиономия отделенного, младшего сержанта Дремова.

— Живы? — почему-то приглушенно спросил Дремов, как всегда, улыбаясь.

Улыбка у него была добродушная, призывная. При виде нее трудно было удержаться от ответной улыбки.

— Не для того окоп копали, чтобы помирать, — весело ответил Манухин.

— Ну слава богу, — еще шире заулыбался отделенный. — Смотрите, на вас вся надежа.

Он исчез так же внезапно, как и появился, уполз к другим ячейкам.

— Чего ползешь-то? — крикнули вдогон.

— Чтоб не демаскировать.

— Так никого ж нет.

— А вы гляньте.

Выкинулись оба на бруствер, всмотрелись в еще не разогревшуюся, по-раннему дымную даль, углядели четыре темных пятна — танки и пестрятину по степи, и словно мух понасыпало, — пехоту.