Аннет запрокинула голову и закатилась пронзительным смехом. Она хохотала все громче и громче, она не могла остановиться; из глаз у нее текли слезы. Мадам Перье больно ударила ее по щекам.
— Не обращай внимания, — обратилась она к Гансу. — Истерика. В ее положении это бывает.
Аннет с трудом перевела дыхание и овладела собой.
— Я захватил бутылку шампанского, отпразднуем нашу помолвку.
— Вот это-то и обиднее всего, — сказала Аннет, — что нас победили дураки, безмозглые дураки.
Ганс продолжал уже по-немецки:
— Я и сам не знал, что люблю тебя, не знал до того дня, как ты сказала, что у тебя будет ребенок. Меня тогда как громом ударило, но я думаю, что люблю-то я тебя уже давно.
— Что он говорит? — спросила мадам Перье.
— Ничего. Чепуха.
Ганс снова перешел на французский. Пусть родители Аннет услышат все, что он собирается сказать.
— Я бы и сейчас на тебе женился, только мне не разрешат. И ты не думай, что я ничего собой не представляю. Отец у меня со средствами, у нашей семьи солидное положение. Я старший сын, и ты ни в чем не будешь нуждаться.
— Ты католик? — спросила мадам Перье.
— Да, я католик.
— Вот это хорошо.
— У нас там, где мы живем, места красивые и земля отличная. Лучшего участка не сыщешь от Мюнхена до Инсбрука. И участок наш собственный. Мой дед купил его после войны семидесятого года. У нас и машина есть, и радио, и телефон поставлен.
Аннет повернулась к отцу.
— Он на редкость тактичен, этот субъект, — сказала она иронически, поглядев на Ганса в упор. — Да, конечно, мне там уготована сладкая жизнь — мне, иностранке из побежденной страны, с ребенком, рожденным вне брака. Все это гарантирует мне полное счастье, не правда ли?
Тут впервые заговорил Перье, человек скупой на слова.
— Должен признать, — сказал он Гансу, — ты это поступаешь великодушно, ничего не скажешь. Я сам участвовал в прошлой войне, и все мы на войне вели себя не так, как в мирное время. Уж такова человеческая натура, ничего не поделаешь. Но теперь, когда сын наш умер, у нас никого нет, кроме дочери. Мы не можем расстаться с Аннет.