Только я одна, как старшая дочь, безотлучно находилась у ложа больного. Меня уже тошнило, пища внушала отвращение, есть совсем не хотелось, отец всячески меня ободрял, а вскоре, сам догадавшись о моем положении, прямо спросил: "Ты в тягости?" И когда он узнал, что я и вправду беременна, в нем проснулась жажда жизни. "В таком случае хочу жить!" - решил он, и если раньше решительно запрещал всяческие богослужения, то теперь сам заказал семидневный молебен о продлении жизни в главном храме на Святой горе Хиэй, ритуальные песнопения в Семи храмах, Хиеси, целодневное чтение сутры Высшей мудрости, Хання-ке, в храме Ива-Симидзу, а в храме Камо-Кавара приказал воздвигнуть каменную ступу21. Все это он предпринял не потому, что сожалел о собственной жизни, а лишь затем, что стремился увидеть, как сложится дальнейшая моя участь - ведь я носила семя самого государя. Поняв отца, я еще острее осознала свою греховность22.

В конце луны отцу стало как будто полегче, я несколько успокоилась и снова на некоторое время уехала во дворец. Узнав, что я в тягости, государь стал ко мне еще ласковее, но я с невольной тревогой думала: долго ли будет длиться его любовь ? А тут еще случилось, что в эту шестую луну скончалась родами госпожа Микусигэ. Со страхом узнала я эту новость - ведь и мне предстояли роды, - к тому же болезнь отца все еще внушала мне опасения. "Что будет со мной, если его не станет?" - неотступно терзали меня горькие думы. Меж тем незаметно подошла к концу и седьмая луна.

Помнится, был вечер двадцать седьмого дня.

- Пора спать! - сказал государь и позвал меня с собой в опочивальню. Мы остались вдвоем, можно было никого не стесняться, и государь проникновенно беседовал со мной о делах нынешних и минувших...

- Непостоянство - извечный закон нашего мира, - говорил он, - и все же болезнь твоего отца печалит меня до глубины души... Как бы мы ни жалели о дайнагоне, навряд ли он выздоровеет.