Как Днепр широкий… Светку привезли сюда из Днепропетровска в трехлетнем возрасте, так что никакого Днепра она помнить не могла, а тем более – знать, как он стонет. В машинах она тоже ничего не педрила, так что слова насчет Днепра и “эскорта” я пропустила мимо ушей. Зато в парнях Светка разбиралась – дай Бог всякой: Рани и в самом деле был “картинка”! Я благодарно чмокнула подругу в щеку, и мы пошли спать – ведь школьный автобус отходил уже через полтора часа. И я заснула сразу же, и летала во сне, и летала проснувшись, и в автобусе, и в школе, и после школы – особенно после школы, потому что Рани ждал меня на выходе, и тут мы уже сразу обнялись, потому что за эти несколько раздельных, невместных часов успели привыкнуть к мысли, что можно обняться и при этом остаться в живых.

Говорят, что любовь похожа на смерть, и даже в ТАНАХе об этом написано. Так и есть, но не в плохом смысле, а в том, что и то, и другое – это, типа, все. Все. Конец, за которым уже больше нету ничего. Типа, приплыли. Такое ощущение полной и самодостаточной окончательности. Как у какого-нибудь особенно хитрого фрагмента в паззле на сто миллионов деталей: всю дорогу его пристраивают и так, и эдак, и туда, и сюда, к тому краешку и к этому, и все не выходит, все не ай-я-яй, то углом упрется, то выемку оставит, то еще что. И вдруг – щелк! Встал! Встал в то единственно возможное место, где все правильно, все подходит, где для каждого бугорка, для каждой извилинки, ямки, выбоины, ущербины, для каждого крохотного уродства, для каждой красивости и для каждого, сколь угодно загогулистого вывиха есть свое, специальное, точное, только им подходящее соответствие. Разве это не чудо? Разве это не конец – конец поисков, конец сомнений, конец паззла?