Снова наступило молчание.

Только балалаечник, как всегда, когда он собирался выпалить что-то язвительное, собрал к носу свои многочисленные морщины, выбитые временем и водкой. Все насторожились. Но и он промолчал.

Я из деликатности не стал дальше слушать и вышел из собора, решив осмотреть фрески попозже.

Я пошел к «батюшкиному» колодцу. Мне хотелось еще раз увидеть живых «Авраама» и «Сарру». Но все кругом было пусто.

Где-то внизу экскаватор, подвывая, по-прежнему драл мерзлую землю.

Далеко на горизонте обозначилась красная полоса. По снежному безлюдью пошли оранжевые отблески.

Пустынно, тихо. И только это железное тарахтенье внизу да вдалеке затихающий говор моторки, мелькнувшей на реке.

Постояв, я вернулся к собору.

Неподалеку от него стояла «Чайка». Сквозь слегка заиндевевшие стекла я увидел епископа. В руках у него была икона. Не отрываясь, он смотрел на нее.

Снизу, из-под горы, показался Неделин. Поравнявшись со мной, он остановился. Потом сказал, отдышавшись:

– Еле-еле наскребли.

Он побежал в собор. Через несколько минут оттуда вышел молодой монашек, на ходу запахивая шубу. Заурчал мотор, и из-под лакированного тела «Чайки» стали вырываться облачка пара, густо белея на морозе.

Когда я вошел в собор, балалаечник, бухгалтер и повар что-то оживленно обсуждали.

Балалаечник хрипел:

– Возьми сто, ну двести. Ну от силы триста. Но тысяча! Разбой!

– И не его это вовсе епархия. У нас свой есть. Вроде налета выходит, – с сумрачным удивлением говорил Неделин.

Повар успокаивал их:

– Может, за эту жертву искупительную простятся нам грехи наши. А, Исай?

Неделин покачал головой:

– Нет, Миша, не богу она угодна, наша жертва.

Неделин молчал.

– А кому, Исай?

– Хапунцам этим, вот кому! – захрипел балалаечник.

– Что ты мелешь, Захарыч! Опомнись, не греши! – испуганно сказал повар.