И ведь я не возлюбил своего немецкого друга (да Бог с ним в конце концов, если ему так хочется быть немцем!), и точно так же, как час назад, били в глаза суетливость его и вздорность, но вот: он был посланником. Где-то там ожидали именно меня, и это мое несомненное избранничество даже Кнопфу сообщало обаяние предвкушения. Клянусь! – попади мы тогда в аварию, или расстройся все из-за вмешательства иных сил, Кнопф был бы любим мною по самый край жизни – искренне и горячо.

Но мы добрались без приключений. По плоскому добротному фасаду между первым и вторым этажом вытянулись в ряд медальоны с загрязнившимися писательскими профилями. Мощные литературные носы словно стремились прорвать тонкие обводы медальонов и вернуть классикам свободу.

Внутри Кнопф поймал за плечо чистенького розового мальчика, который трусил по коридору.

– Что за движения! – сказал он. – Ты, Букашин, бежишь, как пенсионер за трамваем. Дыши увереннее, ставь ногу тверже. – Покосился на меня и отпустил Букашина. Мы прошли коридором, в котором плавали примерно те же запахи, что и машине у Кнопфа. У черной высокой двери он остановился.

– Смотри, сказал Кнопф, – ты любишь шутить. – И вдруг придвинул губы к самому моему уху. – Не все тебя поймут, как я… – Он толкнул дверь, и массивная створка отворилась с приятным чмоканьем.

– Добро пожаловать, Александр Васильевич, – раздалось навстречу, и у левой стены кабинета явился мне маленький коренастый человечек. Он благосклонно смотрел на меня, а вокруг его головы разливалось многоцветное сияние. Я обернулся, но Кнопф, увы, исчез.

– Дело сделано, – проговорил сияющий человечек, – А Владимира Викторовича Кнопфа ждут дети. Не озирайтесь, я представлюсь вам.

Я понял, откуда сияние. По искусно сложенной из цветных булыжников горке рассыпался игрушечный водопад. Водяная пыль висела над ним, а невидимый светильник наполнял это облако играющим светом. Хозяин кабинета тем временем оставил сияющее облако и перешел к просторному замечательному столу. Он опустил маленькую белую ладонь на столешницу, подобную полированному граниту, склонил голову. Нет, человечком его, пожалуй, называть не стоило.