Через несколько осторожных мгновений она, подобравшись на корточках, коротко выглянула в балконном проеме: на полу показался четкий силуэт головки — заостренный углом падения лучей носик. Подождав, световая аппликация двинулась дальше — вырос стебелек шеи. Я тупо смотрел на профиль, на блики на плитках паркета. Чтобы вновь не соскользнуть в морок грез, как выбравшийся из воды пес, я тряхнул головой.

Теперь она показалась полностью и уселась, обняв колени, на порожке. Очнувшись окончательно, я сел по-турецки на постели. Мы молча смотрели друг на друга. Мне не было видно лица из-за тени — над ней слепила луна. Я ей, должно быть, был виден отлично. Блеск белков в глубине незрения…

Потом все произошло мгновенно. Вдруг решительно встала, зачем-то быстро обернулась к ночи, наклонила плечо, стягивая тонкую лямку свободного сарафана, ладонью сняла другую и, нагая, перешагнула упавшее платье. Закинув за голову руку, щелкнула заколкой. Обвал волос скрыл острые плечи. Почти ребенок, но полнеющие бедра, тонкие щиколотки, предплечья, которые внезапно разлетелись в водовороте из ласок, объятий: дебри волос и кожа, как поверхность воды, и зернышки сосков, обморок затяжного прыжка сквозь тончайший срез мускусного запаха, и чуть кислая смола желания — все это оказалось неотвратимо и страшно, поскольку, затянувшись безмерно, наконец взорвалось.

Я проснулся оттого, что дыхание ее пропало. Без четверти семь на стенных часах. Утренняя прохлада…

Я слышал, как хлопнула входная дверь. Спустя — беготня босоножек внизу во дворе — пауза: поправила соскочивший задник, и — дальше, пропала.

Пробормотав: „зачем-то быстро обернулась к ночи…“, я обвернул голову простыней, чтобы, наслаждаясь прохладой, сладко доспать остававшийся час.»