Я бы точно продежурила здесь до полуночи и улеглась спать, успокоив себя тем, что Герман не смог позвонить от сумасшедшей любви ко мне. Бедный мой братец. Он был слишком наивен, чтобы вычислить до конца мои мысли. Я была гораздо подозрительней его. И поэтому тут же решила срочно бежать в клуб. Я не знала еще, что собираюсь там обнаружить, но знала наверняка, что Игнат позвонил неспроста.

Облачившись во вчерашний наряд тургеневской девушки, я стремглав бросилась в клуб.

Там царил тот же полумрак и сидели те же его завсегдатаи. В таких заведениях ничего никогда не меняется. Разве только в отличие от вчерашнего на гитаре сегодня играл мой брат Игнат. Я впервые слушала эту музыку. Прислонившись к стене, в самом неприметном уголке, я любовалась своим братом. Я восхищалась его музыкой. Я была уверена, что ее сочинил он. Такое мог сочинить только мой брат. Конечно, эти дураки, лениво жующие, лениво болтающие и лениво соображающие, были наверняка уверены, что Игнат играет Маккартни. И им не дано было понять, что в музыке моего брата гораздо больше бурных всплесков, искристой любви к жизни, каким-то невероятным образом сочетающейся с глубокой печалью. Но эту печаль могла угадать только я. Не зная ее происхождения. И не желая знать.

Игнат слишком резко сыграл последний аккорд и скрылся за кулисами. И раздались ленивые аплодисменты. Хотя и аплодисментами нельзя было это назвать. Так, редкое похлопывание в перерывах между очередной рюмкой. И я с ненавистью оглядела эти лица, которые не умели ценить талант и боялись его. Потому что были заняты только собой. Боготворением своей особы, значимость которой была прямо пропорциональна способностям.

На этом, пожалуй, моя мудрая мысль и прервалась. Потому что я увидела Германа. Он развязно сидел на неудобном кресле, крепко обняв вчерашнюю вульгарную девицу, которую они называли секс-звездой. Она примостилась у него на коленях и откровенно целовала его в губы.