Правда, иногда эти вопросы все же вырывались наружу. Мы, конечно, произносили их шепотом, как бы между прочим, как бы не придавая им значения, и отвечали на них суетливо, полунамеками, в которых сами лишь и могли разобраться. Но иногда шепот надоедал. Тогда тетя Сильвия говорила:
- А что делать, мой дорогой? Если у государства много врагов, как-то ведь надо защищаться...
Но это не могло относиться к маме, и она тут же говорила:
- Ну, с мамой произошла ошибка, конечно, - и всматривалась в меня. Когда-нибудь, мой дорогой, все это выяснится.
- Я не сомневаюсь, - отвечал я с грустью. Она кусала губы и вдохновенно произносила:
- Если бы ты был на их месте... - и кивала на потолок.
"Их место" мне не грозило: я твердо был на своем.
И теперь ее арестовали снова. Пришли, как всегда, ночью. Перерыли комнату, угол, который она снимала.
- Нашли что-нибудь? - усмехнулся я.
- Эээ, ничего не нашли, - сказал ее хозяин, снова роняя пепел.
- Если ничего, значит, все в порядке, - сказал я.
- А что могли найти! - вскричала тетя Сильвия. - Что у нее было, кроме старого белья?
- Ничего не было, - подтвердил хозяин. - Я сидел рядом, а она собиралась. Они искали. Перерыли ее постель, чемодан, а что могли найти?
- Она плакала? - спросил я шепотом.
- Почему она должна была плакать? - крикнула тетя Сильвия. - Что она, виноватая?
- Нет, не плакала, - сказал он, - извинялась передо мной, бедная. А что я? Как будто я не понимаю. Я все понимаю.