Так он шел себе да шел по краю площади, минуя один киоск за другим и рассеянно осматривая товар за плохо вымытыми стеклами, и вдруг заметил что-то необычное в просвете между киосками, встревожился, нахмурился и решительно шагнул в проход.

На небольшой захламленной площадке между киосками трое мужчин восточной наружности молча и почти равнодушно, будто исполняя надоевшую работу, били ногами четвертого – того самого парня-беглеца в камуфляжке. Избиваемый съежился в позе эмбриона, прикрыв голову руками, и только повизгивал негромко и обреченно от особо болезненных ударов.

– Остановитесь! Что же вы делаете, ироды?! – закричал, бросаясь к ним, монах.

Восточные люди прервали избиение и уставились на него – кто это мешает им заниматься частным делом на своей территории? Один из них, явно старший в этой троице, поглядел на монаха мелкими черными глазками и скомандовал начальственным тоном:

– Уходи, отец! Это дело тебя не касается!

– Иди куда шел! – бросил второй, помоложе, злобный и тощий.

– Да вы же убьете его!

– Вор он! Их и положено убивать, – сказал свое слово и самый младший из троих, улыбаясь круглым, детским еще лицом. – Это у вас, у русских, вор должен сидеть в тюрьме, а у нас – в могиле лежать! Если у своих украл!

Избиваемый, сообразив, что к нему явилась неожиданная помощь, поднял голову и неожиданно звонко возопил:

– Да что я украл-то, ёшкин корень? Ты докажи! Я свое взял, зарабо… – и тут же получил от тощего тяжелым ботинком прямо по лицу. Вмиг вся храбрость с бунтаря слетела, и он снова заскулил, пряча лицо в грязную снежную подушку.

Монах опустил тяжелую свою ношу прямо на снег и двумя-тремя большими шагами оказался возле парня: встал над ним, широко, крестом расставив руки, и твердо сказал:

– А вот бить не дам!