Теперь уже не стало ни Крузера, ни девяностых, ни хутора. Ваня купил себе домик в Запожье, откопал могилу, приготовил новый двухместный гроб, но за последний год психотерапевт приезжал всего один раз с какой-то невеселой и небогатой семейной парой.

Было занятно слушать Ваню, он много пережил. Его рассказов о том, как он совершал свой жизненный путь от родной Караганды до рязанского Запожья, хватило бы на кучу вечеров. Человек-книжка рассказывал спокойно и охотно, и я, в своей Москве не видевший никогда ни пчел, ни крузеров, ни тем более Кирсанова с Лимшиновым на природе, я, слушая его, как будто ел живые экологические овощи с грядки.

— Вань, а ты сам не пробовал туда? Ну, закапываться с этим психологом? — спросил я, надеясь узнать уже совсем необыкновенное.

— Нет. Мне и без того забот хватает.

— А что такое «психотерапия» в переводе с греческого? Вы знаете? — спросил нас отец Василий, выполнивший, наконец, обряд и вышедший к нам в кухню. Он пока не стал присаживаться, а стоял у стола с открытым сырым яйцом в руке. — «Психотерапия» означает уход за душой, или исцеление души. И вообще-то этим лучше заниматься со священником в церкви, а не со всякими психологами в гробу под землей.

Отец Василий выпил, потом опрокинул в рот яичко.

— Вот это я люблю. Свойские яички. В магазине таких нет. Сейчас я тоже к вам присоединюсь, перекусим и поедем через часик. Нет возражений? Тогда я до ветру и — к вам.

У меня возражений не было. Я радовался, что он вытащил меня сюда. Это было гораздо интереснее, чем вечер у телевизора. Отец Василий ткнул дверь в сени, испуганно отшатнулся обратно.

— Дед, ты че этого клоуна здесь держишь? Меня чуть кондрашка не хватила — в темноте стоит, как привидение.

— Вишь, поп наш арбайтеров пугается, — довольно сказал дед, выгнав своего Стёпу на улицу. — Дерганый, нестойкий значит. Ему тоже надо под землю с психологом, как ты рассказывал.