В этот раз ко мне обращался лично директор русской службы Гарри Причер. Отчасти повторяя слова своего заместителя, он сообщал мне, что русская служба, довольна моим сотрудничеством и желает продолжать наши рабочие отношения. Я поблагодарил Гарри за похвалу и заодно попросил его лично еще раз записать и сообщить подчиненным мой собственный правильный адрес, а господина Майера больше не беспокоить. Гарри сказал хорошо, но следующая корреспонденция опять пришла к Майеру.
Поскольку я установил с ИЗР более или менее постоянную связь, оттуда стали приходить разные бумаги. Просьбы что-нибудь написать, контракты, анкеты, письма радиослушателей. И весь этот почтовый поток в течение лет приблизительно трех шел на Шлиппенштрассе и оседал в ящике Гуго Майера. Подписывая контракты, заполняя анкеты, отвечая на письма, я каждый раз и все настойчивей просил посылать мои письма мне, а не Гуго Майеру и, чтобы обратить внимание на просьбу, ставил штамп со своим адресом и писал его от руки в начале письма, в середине и в конце, обводил его красным фломастером, наводил на него разноцветные стрелы, как на картах военных сражений, но все было бесполезно, письма регулярно поступали на имя Гуго Майера.
Впрочем, не совсем так. Имя этого бедного и ни в чем неповинного адресата постепенно подвергалось последовательной трансформации. Сначала Майера называли Гуго, потом Гуга, потом Ога, потом Опа, что по-немецки значит "дедушка", потом Ома, что означает "бабушка".Процесс искажения развивался. Сперва изменялось только имя, затем дошло до фамилии. Ома Майер, Кома Шаймер, Доба Шмахер, Дора Штукер, Дура Шмухер и чем дальше, тем больше, до абсолютной неузнаваемости. Через некоторое время стали путать имя, фамилию и название улицы, именуя ее последовательно: Шлиппенштрасе, Штиленштрассе, Шалдиркассе, Шмантильмассе и так далее.