Однако выбора у меня нет, я понимаю это с ясностью обреченного. Привязавшееся ко мне в галерейке наваждение терзает меня. Я ощущаю противную тесноту в груди, ступни и ладони кажутся тяжелыми и шершавыми, как будто обитыми дерматином. Все тело пропитано тревогой, к тому же меня преследует запах галерейной пыли. Я запираюсь в ванной, хотя живу один, и зачем-то проверяю защелку, дергая ее из стороны в сторону. Расстегнув пиджак, я даю ему упасть прямо на пол ванной, вызволяю себя из брюк. Рубашка, галстук и носки дополняют образовавшуюся на полу кипу. Я раздеваюсь перед зеркалом ежедневно, в этом нет ничего ритуального, но сегодня меня не оставляет ощущение чуждости предстающего передо мной отражения. Я стягиваю с себя трусы, и они шуршат к стене по серой плитке пола. Смешно, говорю я себе, перестань, - но все равно волнуюсь. Длинное зеркало отражает висящее на крючке мягкое бордовое полотенце, кусок потолка, геометрическую мозаику кафеля, крупным планом - зубную щетку в держателе, присосавшемся к зеркальной глади. Я делаю шаг, ракурс меняется, и теперь зеркало отражает меня.

Я смотрю на собственное тело и испытываю смущение, такое же, как испытывал днем перед обнаженными портретами других мужчин. Мне надо преодолеть это смущение, этого-то я и добиваюсь. Из-за дурацкого сходства с неизвестным мне натурщиком мне кажется, что в зеркале нас двое, что тело, на которое я пытаюсь спокойно смотреть, принадлежит не только мне, но и ему, и я разглядываю его наготу, как если бы она была моей. В этой мысли есть что-то настолько уродливое, что меня коробит. Я закрываю глаза, выжидаю несколько секунд и быстро заглядываю в зеркало "как ни в чем не бывало". Я вижу обнаженное мужское тело, здоровое и аккуратное. Это не слишком большое тело, но оно не выглядит щуплым, наоборот, торс кажется чуть более крупным, чем надо, и это придает телу некоторую внешнюю устойчивость, крепость, силу. Это тело зрелого мужчины, не обремененное пока что лишним жирком, с гладкой кожей, темнящейся у подмышечных впадин, с темным клином паха.