Ты никогда не сделала мне ничего плохого, ты деликатна, ласкова, внимательна ко мне, но при этом ты кошмарная Crokodeeja, и сейчас боль крушит мне легкие, вызванная к существованию твоим присутствием, и я первый раз понимаю, что это не боль ответственна за твои ночные визиты, а, напротив, твое появление выманивает на свет боль. Как только я это осознаю, ты одобрительно похлопываешь меня по щеке, и меня немедленно рвет. Ты отходишь о меня, садишься в кресло, перебирая бахрому, ждешь ухода медсестры. У тебя Аленина поза - ты упираешься локтями в колени, кладешь подбородок на ладони и так наблюдаешь за мной. Я вспоминаю об Алене, и меня рвет опять.
Утром приходит аленин адвокат, молоденький и хорошенький, в очечках, с русой челочкой, светлоглазый, длинноногий. Ему ужасно неловко, и я, ей-богу, не собираюсь облегчать его миссию. Я только после обхода, выкупанный, переодетый, накормленный, вместо боли в груди тяжелая ртутная лужа, даже приятная своим отличием от боли. Я намеренно отрешенно гляжу в потолок, решив не сказать ему ни слова за весь визит. Для него это сюрприз, он страшно мнется и даже пытается ко мне подлизаться, но я строг и удостаиваю его только кивками головы, продолжая смотреть в окно. Однако и у него есть для меня сюрпризик: я полагал, что он пришел побеседовать и "выровнять линию", но нет: оказывается, он притащил с собой готовый договор. Он читает мне этот договор вслух, я практически не разбираю ни слова, меня трясет в ознобе, и я изо всех сил стараюсь это скрыть, чтобы он не позвал медсестер и не ушел, и не пришел потом еще раз. Я готов сделать все, чтобы больше никогда его не видеть, я сдерживаю дрожь и тошноту, и даже готов дать разыграться поднимающейся в груди боли, чтобы только не звать медсестер.