Мы разошлись с ней на следующий день, и она ревела как теленок. Заставила нас всех поклясться, что мы не забьем на нее, типа она не стандартная прошмандовка на экстази. Что когда мы проснемся, она у нас останется в памяти как нечто реальное, нечто хорошее, а не какая-то фигня, мигнувшая в стробоскопическом свете. Что планы, которые мы придумали себе на будущее, не разобьются о разрушительный натиск неизбежного отходняка. Мы все поклялись встретиться и выпить по кружке в «Бельведере» — пивной в тех местах, где Билли и я тусили в детстве — в следующую пятницу. И ведь не припиздовала, обратите внимание. Честно говоря, хотя мы так ничего и не стали говорить, по-моему, Билли и мне чуть от этого полегчало. Чего мы тут задумали, в конце-то концов? Куда бы это нас завело — завели на свою голову дружбу с ребенком? Короче, аж полгода именно этим она и оставалась — какая-то фигня, мигнувшая в стробоскопическом свете, но фигня эта засела у меня в мозгу огромным и ярким ядерным грибом. Потом, полгода прошло, однажды в ноябре с утра она нарисовалась у двери, рожица прямо светится, да еще с таким видом, типа на пять минут отлучалась. Типа только что бегала в круглосуточный за соком и «ризлас» и все такое.

— Иду встречать рассвет на набережную, — заявляет она, в своем стиле.

И если даже не обращать внимание на тот факт, что заря растворилась в дневном свете более четырех часов назад, еще дождь ниибацца зарядил! Реальный сумасшедший шторм, примчало с Ирландского моря и навил над городом типа такого злостного тумана. Но я все равно пальто напялил и попер на кошмарный зимний утренний воздух, с бодуна, разваливаюсь, но сердце шумит, радостный как дурак. О друзьях в химических терминах не говорят, но что-то нас связывает, ё. Какое-то такое сильное взаимное притяжение, которое с сексом не соотносится никак.