Сыновья же вышли похуже. Жена на своем настояла, и тесто не встало. Из них двое - ханжи, и, к довершенью всего, ханжество одного ненавидит личину друтого. Первый все трется о черные юбки попов, лицемеров, второй - гугенот, сам черт не поймет, как случилось, что вывел я этих утят! Третий бродяга-солдат, где-то скитается, где- то воюет, в точности где - я не знаю. А четвертый - ничего из себя не представляет, ровно ничего. Этакий торговый человечек, серенький, с душой овечьей, - ах, зеваю всякий раз, что вспоминаю о нем. Я породу свою узнаю, лишь когда мы сидим вшестером за столом, вооруженные вилками. За столом уж никто не спит, и во мненьях сходятся все. Это прекрасное зрелище: искусно работают челюсти, хлеб трещит, разрушается, в глотку вино, как в бездну поток, вливается.

Поговорим теперь о самом доме. Он тоже чадо мое. Я строил его медленно, по частям, и не раз перестраивал сызнова. Он расположен на берегу Беврона ленивой, илистой, зеленой речки, - у входа в предместье, за мостом, что стоит, словно на четвереньках, над самой тиной. Напротив - башня святого Мартына, легкая, гордая, в платьице кружевном, да пестрый портал, да старинные ступени церковные, крутые и черные, ведущие, скажешь ты, в рай. Лачужка моя, игрушка, стоит вне стен городских: а потому всякий раз, что с башни приметят врага на равнине, город ворота свои запирает, и враг приходит ко мне. Хоть я и люблю побеседовать, однако сдается мне, что без общества этого я бы вполне обошелся. Завидя врага, я чаще всего просто ухожу, оставляя ключ под дверью. По возвращеньи случается мне не найти ни ключа, ни дверей. Тогда я строю снова. Мне говорят: Тупоголовый! Ты работаешь на врага.