А Василий Босой в те поры молился в коровьем хлеву. Сладкая горесть билась в сердце его, и он плакал, как ребенок, и корова пожалела его и облизала шершавым мокрым языком. Васька принял коровью ласку и затих, забылся, но тут звонко заскрипели схваченные морозом половицы, и из сеней в хлев зашел стрелец Федька Агишев.

— Давно уж все уехали, — сказал. — В одиночку-то на волков быстро наедешь.

Васька Босой встал, погладил корову по теплой шее.

— Порадуй хозяев своим молочком обильным да телятами здоровыми.

Перекрестил корову.

— Ты бы лучше меня перекрестил, — хмыкнул Агишев, — у коровы все равно души нет.

— Тебя нельзя перекрестить, — сказал Васька, расплываясь идиотской нутряной улыбкой.

— Это почему же?! — ахнул Агишев, у него задергался левый глаз, и он закрыл его ладонью.

— Да вот нельзя! — сказал Васька и пробежал мимо стрельца, прихватив в сенях свой тулупчик, подбитый куницами, — подарок царя.

Федька Агишев поспешил за юродивым, но на крыльце задержался. Легкий посвист снега под Васькиными босыми ногами цапнул его кошачьей лапой по сердцу. Передернуло.

Лошадь у Агишева была добрая, но он сразу перепоясал ее кнутом и так погнал по разъезженной после обоза дороге, что лошадь скакала в оглоблях.

Мелькнуло белое поле, и пошел, пошел по сторонам северный лес, чахлый от тесноты, но бесконечный и непроходимый сразу же за дорогою.

Агишев, распаляясь какой-то неведомой злобой, истязал кнутом свою лошадку, и она неслась, как слепая. Сани плюхались в выбоины, кренились, раскатывались и шли боком. Стрелец покосился на своего ездока. Васька сидел как тряпичная кукла, сидел и улыбался все той же бессмысленной идиотской улыбкой.

Агишев, приметив впереди крутой спуск, не придержал лошадь, но снова ожег ее кнутом, да по брюху. Света невзвидя, лошадь рванула, Агишев выпустил из рук вожжи, рухнул с облучка на Ваську, и они вместе выпали из возка.