Лошадь не остановилась. Она, чуя впереди обоз, догнала его и долго шла, пристроясь к последним саням. Наконец кто-то заметил, что сани пусты, всполошились, доложили о происшествии князю Хованскому. Обоз остановился. Поглядели, кого нет, и только тогда отрядили трое саней со стрельцами на случай нападения волков.
Обоз продолжил движение, ночь близилась.
Верст пятнадцать, а то и все двадцать отшагал Василий Босой по студеной северной дороге. И ничего – обошлось будто бы.
А через неделю ночью прибежали за Никоном.
– Юродивый помирает!
Никон быстро оделся, но, одеваясь, услышал, как гудит за стенами дома жуткая северная пурга.
Встал на молитву, со стыдом думая о своей неохоте покинуть теплое жилище.
Пошел. Васька Босой занимал соседнюю избу.
Юродивый лежал под образами, в белой рубахе и в цепях.
– Нарядился в дорогу, – сказал он Никону и засмеялся.
Засмеялся как совсем здоровый человек. Никон вспыхнул, принимая ночной вызов к юродивому за глупейший розыгрыш. Но Васька, хохоча, сбросил с себя тулуп, покрывавший ноги, и Никон увидал, что Васькины ноги черны.
Хохоча, Васька тыкал рукою в Никона, и казалось, что цепь тоже смеется, позвякивая. Не обрывая дикого смеха, Васька стал подниматься, стараясь приблизить потное, изуродованное гримасой лицо к лицу митрополита. Не дотянулся, упал навзничь, и стало тихо.
«Боже мой, – подумал Никон, – что означает смех умиравшего? Знамение! Но о чем?»
И понял, что этот час останется с ним на всю жизнь.
4Ни единой морщинкой не коробило Белое море, а паруса не болтались, паруса звенели от попутного ветра.
– Чудо! – сказал Никон. – Будто святые отцы Зосима и Савватий несут нас на дланях своих.
Он стоял на носу ладьи, то и дело трогая митру и поправляя облачение. Лицо его покрыли красные, мелкие, как денежки, пятна. Ему было суетно.
Соловки надвигались. Уже валуны в стенах можно разглядеть. Угловые башни толсты, в низких шапках – воины, поставленные в землю по грудь, дабы и шагу назад не могли сделать перед любой силой. В крутых лбах ни ума, ни коварства – одна только преданность.