— Вот когда был Пимен, сколько зверя было…

— А горностаев, а лебедей…

— Птица какая водилась! Мало кто и видел ее. Пимен вот разве, он все видел…

— А какие гуси… Не чета нынешним. Куда-а!

— А черные лебеди, а…

Никон слушал и дивился: «Эк их разбирает, беда, право». Голубоглазый Губин дергал его за рукав и звал на дальнюю реку ставить ловушки. Никон отговаривался и неожиданно заметил, что слова его как-то чудно соскальзывают с языка и звучат не так, как надо. Изнутри их что-то подгоняло к горлу, закатывало в слюну, задерживало, а пока язык шевелился, дымком отгораживало от мыслей и будто травинкой стегало по сердцу.

Никон шепнул Насте, чтоб она открыла вьюшку, и опять затревожился: Настя так кивнула, так глянула на него, что ему захотелось схватить ее, привлечь к себе и засмеяться.

«Что это я?» — спохватился он и в досаде крепко дернул себя за бороду, но в темя его стукнуло, заволокло голову туманом, и пальцы разжались. Ему вдруг захотелось заставить всех слушать себя. «О чем бы рассказать им?» натужился он и потерял нить мысли.

Лица и посуда посмутнели, стены отдалились. «Гудит головушка», нахмурился он, припадая к корцу, и опять удивился: почему никто, кроме него, не жалуется на чад?

Он стал вглядываться в лица, тут же забыл, зачем делает это, подумал, что надо есть соленое, налитыми огнем пальцами отломил кусок рыбника, заметил, как Герасим кивнул кому-то, и глянул на Губина.

— Ты что? — спросил тот.

— Чадно, бра-а-ат, — безвольно протянул Никон и, не узнав своего голоса, сомкнул челюсти.

Герасим подлил ему пива и зашептал:

— Карп шкуры купить прикатил, смекнул? Не продешеви.

От Герасима пахнуло водкой и одурманило Никона.

«На ветер надо», — решил он, привставая, но хмель толкнул его в спину, сломал колени и бросил обратно на скамью.

Карп протянул в его сторону похожую на корягу руку и захлюпал: