В тот вечер, уже все сказав, Хашим долго расхаживал по айвану, но Самур ни слова не сказал брату, потому что не хотелось ему ничего говорить, потому что не было уже ни гнева, ни ярости, будто он уже сбросил тогда Хашима с айвана, а повторять это не было у него ни малейшего желания...

С тех пор как Хашим переехал, Самур иногда скучал, иногда - чаще всего по ночам - вдруг начинал тосковать; нападали кошмары, и он до утра не гасил свет. Но случалось, что даже при свете лампы ему чудились мамины глаза; два глаза, но они смотрели отовсюду, любящие, ласковые, и Самур плакал навзрыд, с головой забившись под одеяло. В такие минуты - только в такие минуты - и брат вдруг начинал казаться ему родным, близким; глядя в глаза матери, Самур видел его глаза они были так похожи, - тогда, позабыв про мать, он плакал, жалел брата, сброшенного с айвана... Но, слава богу, все это было лишь ночью. Днем Самур снова становился независимым, свободным, шел в школу, насвистывая, с сигаретой в зубах - демонстрируя перед всей деревней эту свою свободу и независимость...

2

Хашим сдержал слово. Даже, когда Самур, окончив десятый класс, поехал в Баку поступать в институт, старший брат не стал делать никаких наставлений. Положил ему в карман деньги: "Езжай, чем черт не шутит, хотя я лично совершенно уверен: с институтом у тебя не выйдет..."

Но оказалось, что поступить в институт намного проще, чем добывать разные справки, в июльскую жару мотаться в район - в фотографию или ловить директора, то и дело уезжавшего торговать на базаре, - аттестат подписать.