- Барб,- сказала она и подала ей маленькую коричневую фотографию.

- Мари...

- Барб... сорок лет...

- Мари, вы знаете...

- Барб, это она... Утром, не успеешь причесаться, уже шипит: "Берегись ее, Мари! У нее на уме какие-то пакости. Она тебе натянет нос..." Трубила, трубила... а я...

- Я так и знала,- сказала Барб и засмеялась,- Как услышала сегодня, сейчас же взяла палку и явилась.

Мари захихикала.

- Лежит кверху носом! Раздулась, как утопленник, а все - такая интересная, такая интересная!..- И ты, Барб, тоже.

- Мари... глупенькая...

Они тихонько смеялись беззубыми ртами, и своими страшными коричнево-лиловыми руками Барб нежно гладила страшные руки Мари и мутными белесыми глазами глядела в ее мутные белесые глаза.

- Ты всё такая же хорошенькая, Барб...

- И ты, Мари...

- У тебя и тогда были маленькие усики и на щеках - пушочек... А помнишь, нас вели прикладываться, ты поправляла сзади пуговку, и я взяла тебя за пальцы...

- Да... Ах, Мари...

- Барб, помнишь...

Темнело, Горела лампадка. Розы в блюдечке пахли сильнее. Перед раскрытым сундуком валялось на полу белье. Старухи, улыбающиеся, умиленные, сидели на кровати. Матушка Олимпиада отворила дверь и позвала на панихиду.

- Сейчас,- сказала ей Мари.- Идите... Варенька, пойдем, бог с ними...

- Да, пойдем, бог с ними,- ответила Барб с счастливой улыбкой и подняла свою палку.

Они, обнявшись, медленно пошли по коридору,

- Варенька,- мечтательно произнесла Мари,- а сколько счастья было бы у нас с тобой за сорок лет... Зажми нос, Варенька,- прибавила она злорадно, открывая дверь в гостиную.

Нинон лежала между тремя церковными подсвечниками, окруженная собственноручно взращенными в кадках эвкалиптами и лаврами и еще более распухшая.