Но это было еще не все. Требовалось еще пройти собеседование в отделе внешних сношений министерства.
Аня чуть было не провалила там свою поездку. Когда после соответствующего инструктажа, как вести себя заграницей (дному по улицам не ходить, не заводить случайных знакомств и т. д. и т. п.) уполномоченный, самоуверенный, молодой человек, - вдруг стал упорно интересоваться, каким образом родители в тридцатые годы переехали со всем семейством из Черниговской области в Москву. Аня потеряла сдержанность. Полный въедливого подозрения тон, и слишком пристальный взгляд, направленный прямо на нее из под плафона настольной лампы, не могли не возмутить ее. Это уже стало походить на допрос обвиняемого у следователя.
- Простите меня, пожалуйста, - Аня прервала его на полу слове, - я вижу,
что для вас довольно рискованно будет выпустить меня за границу с такой
туманной биографией. Вдруг останусь там, и тогда ответственность
ложиться на вас. Я не хочу, чтобы вы, или кто нибудь другой, имели неприятности
из- за меня. Могу и не поехать во Францию. Мне и дома хорошо.
Хозяин кабинета вдруг отвалился в кресле, громко и нервно расхохотался, потом встал во весь рост из-за стола, принял серьёзный вид и дал понять, что разговор закончен.
Аня покинула кабинет, не поинтересовавшись даже результатом собеседования.
Самим серьезным препятствием для поездки во Францию могло оказаться другое, совершенно неожиданное, обстоятельство. Еще до отъезда в деревню у Ани появились признаки грудницы. Хотя Стасика долго не удавалось отлучить от грудного молока, но после этого прошло уже много времени и вдруг такая неприятность и в самый ответственный момент.
Внешне Аня была спокойна. Даже отшучивалась. Как - то поздно вечером, закончив домашние дела, погасила свет, легла рядом с мужем в постель. Долго молчала, потом, чувствуя, что Володя еще не спит, сказала:
- Знаешь, Вовик, мне даже приятно, что я еще молодая... Грудница. Даже смешно. Правда, неприятно побаливает. Врач мне сказал, что молодая это хорошо, а что больная, это неприемлемо. Будем лечить.