— А если долго смотреть в одну точку, начинаешь все различать. Все, до капли.

Плужников негромко хохотнул:

— И давно ты так «долго смотришь в одну точку»?

— Не знаю, — на этот раз сказал чистую правду Слободкин. — Может, целый час уже.

Все трое стали напряженно вглядываться в обступившую их ночь. Не прошло и несколько минут, как Плужников тихо воскликнул:

— А ведь прав, Слобода! Кое-что вырисовывается.

— У меня глаза как сверла — любую тьму — насквозь. Вон тучи разъехались, первая звезда прорезается. Во-он там, за лесом. Смотрите, глядите!…

Никакой звезды никто, кроме Слободкина, не увидел — ни «вон там», ни «вот тут». Нигде.

Тем не менее все трое тяжело, но дружно поднялись на ноги.

— Раз ты глазастый такой, веди! — приказал Плужников Слободкину. — Все болотные версты перетолчем заново, а грузовой парашют и рацию сыщем. Или грош нам цена без палочки.

Верил в свои слова старшой или не верил, было неясно, пожалуй, и ему самому. Но никаких других слов не нашлось ни у него самого, ни у Слободкина, ни тем более у Евдокушина. Они и не искали других слов. Снова безропотно окунулись в холодную хлябь, но теперь она была уже не такой трудно проходимой. Так, по крайней мере, казалось Слободкину. Сказал об этом ребятам. Плужников поддакнул:

— Родная стихия! Скоро жить без нее не сможем.

Слободкин тоже буркнул что-то в тон старшому.

Так, невесело, но решительно поддерживая друг друга, они передвигались, разгребая окоченевшими руками прошитую водорослями болотную жижу. И ночь становилась непонятно почему уже не такой беспросветно темной и холодной, и новые силы откуда-то брались. Откуда? — спрашивал себя Слободкин. И не мог ответить. Только чувствовал, что ночь действительно не так уж беспросветно темна и холодна и кое-какие силенки в самом деле еще остались, не выпотрошены до дна.