Та же мысль волновала, конечно, и остальных. Старшого в первую очередь. Не случайно у него даже завязалась перепалка с Гаврусевым во время одного из инструктажей.

— Сколько партизан в отряде? — спросил Плужников.

Гаврусев ответил, что последними точными данными не располагает, а врать не хочет.

— А неточными? Сто? Двести? — не унимался старшой.

В вопросах его была настойчивость человека, понимавшего, что на него возлагается особая ответственность за судьбу людей, к которым они летят на выручку.

Гаврусев от прямого ответа опять уклонился:

— Леса, болота, потери… Одно известно совершенно определенно — отряд сформирован в основном из комсомольцев, а комсомол — народ живучий, будут, значит, держаться до последнего.

— Что верно, то верно! — вырвалось у Плужникова. — Но не мешало бы иметь более подробные сведения.

— Не спорю, не мешало бы, — согласился Гаврусев. — Но связь в последнее время длится не минуты — секунды. Вы меня понимаете? Се-кун-ды! Успевают передать только самое важное…

Плужников продолжал наседать на Гаврусева:

— Разве не важно, сколько человек в отряде? Второстепенный вопрос? — черные, разлатые брови старшого насупились.

Гаврусев постарался погасить эту вспышку:

— Молодец, Плужников! Так нам и надо, замороченным.

Он помолчал, потом добавил не без раздражения:

— Только у нас таких отрядов знаешь сколько?

— Сколько? — не унимался Плужников.

В этом вопросе звучал явный укор. Не знаете, мол, вы и этого, Гаврусев, я же вижу, не знаете. Так и сказали бы. А то «леса, болота, потери»…

Гаврусев намек понял, вынужден был согласиться с Плужниковым:

— В точности неизвестно. Думаю, и на самом верху того не ведают.

— На самом верху могут и не ведать, а тем, кто пониже, «ведать» не мешало бы, — рубанул Плужников и, кажется, сам испугался своей резкости.