Словно под зеленой аркой,

Тахо воды мчит безмолвно,

Чтоб не разбудить пернатых.

Тщетно руки двух влюбленных

Два ствола срастить пытались,

Но ветвям соединиться

Не дает завистник Тахо.

Сильвио следит за ними

Со скалы, что, словно башня,

Над зелеными полями

Высится громадой красной.

Овцы разбрелись по лугу:

Эти утоляют жажду,

Те траву лениво щиплют.

Третьи пастуху внимают.

Счастью Сильвио упорно

Зависть Лаусо мешает.

Этот глупый злой упрямец

Золотом всех рек богаче.

Он, как Тахо оба вяза,

С ним Элису разлучает,

Но лишь их тела - не души

Разделить ревнивец властен.

Взял пастух гитару в руки,

И на звуки горьких жалоб

Соловьи лесные пеньем

В ближней роще отвечают:

"Вязы, вам сплести в объятье

Ветви удастся

В дни, когда под солнцем лета

Высохнет Тахо.

Но беда, с которой время

Не может сладить,

Нам все больше мук и горя

Несет с годами".

Немного успокоившись и опасаясь, как бы человек, который только что пел, не рассказал ее брату, отправившемуся ее разыскивать, о том, где она находится, Диана пошла босиком вдоль ручья, и наконец, когда ей показалось, что ока почти уже в безопасности и что впереди не видно больше воды, так как у подножия небольшого холма ручей разделялся на два рукава и, устремляясь назад, покрывал ее ноги водой, она немедленно двинулась вперед, не подкрепив свои силы ничем, кроме немногих глотков воды, которые утром ей предложил ручей; она шла до тех пор, пока наступившая темнота не помешала ей идти дальше.

Тогда она упала без чувств среди густой травы, и, так как не было никого, кто бы ее утешил или ободрил, она заснула, так и не придя в себя. Наконец, отдохнув, она стала ждать наступления дня, охваченная страхом, который причиняли ей близкие голоса каких-то зверей и беспорядочный шум родников, стекающих с гор, кажущийся особенно сильным в ночной тишине.