Он усмехается.

- Ладно, - говорю я миролюбиво, - будем считать, что теперь истина установлена.

- А я и раньше знал, - говорит Саша Абношкин.

Голова его вздернута неимоверно. Он старается смотреть на меня сверху вниз. Он из тех, кто участвует в соревнованиях только тогда, когда абсолютно уверен в своей победе. Если он не уверен, он откажется от соревнований. Он будет тайком тренироваться до тех пор, пока не почувствует, что готов выйти и победить. Он начинает огрызаться, презирать, ненавидеть...

- Всякий нормальный человек должен любить читать, - говорю я.

- А вот бабка Прасковья не любит, - медленно говорит Гена Дергунов. Что ж она, ненормальная?

Они объявляют мне войну. Не кровавую, не смертельную, не ожесточенную... Но такую, что держи ухо востро перед их ранней земной мудростью и насмешливостью. Это война добрая. Это означает, что тебя признали... Наверное, это честь для меня, что они снизошли до единоборства со мной. Легкое, изящное "кто - кого", оно ведь нам не в тягость...

- Но оно мешает, - мягко говорит Шулейкин. - С ними нужно быть построже... Распускать нельзя... всякие вопросики... каламбурчики... Ученик учиться пришел? Вот и пусть учится, а над учителем подтрунивать...

- Мне видней, - говорю я.

- Нет, мне видней, - мягко говорит Шулейкин. - По диктанту тоже спорили, а вышло...

- Вышел подлог, - говорю я шепотом.

Почему я говорю об этом шепотом?

Он молчит.

- Здорово ты его рубанул, - смеется на улице Виташа.

- А ты-то что же молчал? - спрашиваю я.

- Да я не успел, - говорит он растерянно.

Ужасно заставлять людей врать и оправдываться...

- Ладно, - говорю я, - замнем. Я пошутил.

- Мне здесь жить, - говорит Виташа. - Ты-то уедешь. Ты сегодня здесь, завтра - там... А мне здесь оставаться.

А птицы поют...