Вещи мои лежат на зеленой августовской траве.

Вот здесь мне работать, в этом двухэтажном старинном кирпичном доме.

- У монахинь здесь трапезная была, - говорит мне Шулейкин, директор школы.

- Петухи поют, слышите? - говорю я, улыбаясь.

У Шулейкина маленькие добрые глаза. Он немного смущен. Это хорошо видно.

- Из университета к нам еще не присылали, - говорит он. - Университет - это не пединститут.

- Конечно, - говорю я значительно. - Впрочем, разве в этом дело? говорю. - Университет, правда, дает больше знаний, но ведь дело-то в человеке...

- В душе, так сказать, - говорит Шулейкин.

- Конечно, - говорю я.

- В умении найти общий язык, - говорит Шулейкин.

- Еще бы, - говорю я.

Потом приходит завхоз.

- Готова квартира, - говорит он.

Мы берем по вещи каждый и идем по дорожке, и лопухи бьют нас по икрам.

- Хорошо у нас, - говорит Шулейкин. - Жаль, что в войну часть дубов повырубили...

- И так хорошо, - говорю я.

Он улыбается. Я улыбаюсь. Солнце садится.

Коридор каменного домика. Прямо - дверь. Небольшая комната. Белая. Большое окно с видом на реку и луг.

- Вот ваша келья, - смеется Шулейкин.

- Чудо! - говорю я.

- Здесь раньше жил монастырский казначей.

- Ого!

- Вид хороший, - говорит завхоз и уходит.

- А не боитесь глухомани? - говорит Шулейкин. - Серости не боитесь?

- Чепуха!

Знал бы он, как это прекрасно, когда солнце и простор... И нет дождя, проливного, осеннего...

- Тут у всех хозяйство. А вы что есть будете? Магазинов-то нету.

Прощупывает!..

- Буду пить молоко.

- Обзаведетесь хозяйством, - говорит Шулейкин. - Приживетесь. Невесту подыщем, - он смеется. - Не захочется уезжать. - Он говорит об этом недоверчиво и потом - тихо: - Народ здесь у нас не очень добрый. Вы это учтите.