Когда на мой стук девушка открыла дверь, я сразу узнал ее. В жизни она была даже лучше, чем на фотографии.

— Глафира Денисовна? — спросил я.

— Да.

— Можно с вами поговорить?

— Да, пожалуйста, проходите.

Она пропустила меня в комнату, обставленную хорошо и со вкусом. Лицо ее было тревожно. Беспокойные длинные пальцы мяли тонкий носовой платок.

— Скажите, Глафира Денисовна…

— Зовите меня Глашей, — перебила она и села напротив.

— Скажите, Глаша, вы знакомы с Якуничевым?

— С Глебом что-нибудь случилось? — Она вскочила и сделала шаг ко мне.

— Я приехал для того, чтобы выяснить, где находится Глеб Матвеевич Якуничев. Вы, Глаша, единственный человек, который мне может быть полезен. Вот мое удостоверение…

Глаша взяла книжечку, открыла, пробежала глазами и, возвращая документ, спросила:

— А почему я единственная, кто может вам помочь?

— Вы знаете, что Глеб Матвеевич был очень замкнут, ни с кем не сходился, не дружил…

— А почему «был»? — спросила она, и крылатые брови ее сурово сошлись на переносье.

— Потому что речь идет о времени, предшествующем исчезновению Якуничева. «Был» — это время прошедшее.

— Вы так говорите, словно его нет. Что вам от меня нужно?

— Вы с Якуничевым близко знакомы?

— Когда Глеб Матвеевич закончит работу над диссертацией, мы поженимся. Знаете, он однолюб. Часто Глеб говорит, как трудно ему совместить любовь к науке и ко мне. Но я буду вместе с ним любить свою соперницу, я буду тихой-тихой, смирной-смирной…

Она сощурила глаза, как это часто делают люди близорукие, и на губах ее появилась теплая улыбка.

Наступила пауза. Мне не хотелось тревожить ее добрых чувств. Вчера вечером я ездил с полковником Шагаловым в морг, и против моего желания в эти минуты перед глазами возникло закрытое до подбородка простыней тело Якуничева. С трудом преодолев это, я спросил: