Восемь часов. Иргенс идёт домой. Он проходит мимо склада Генриксена и решает заглянуть туда. За конторкой по-прежнему сидит хозяйский сын, молодой человек в шевиотовой паре

— С добрым утром! — говорит Иргенс.

Тот отвечает с изумлением:

— Как, это ты? Неужели ты уже встал?

— Да. То есть, собственно, я ещё и не ложился.

— Ну, это другое дело. А я сижу здесь с пяти часов и телеграфировал уже в три страны.

— Господи Боже мой, ты ведь знаешь, что меня нисколько не интересует твоя торговля. А ты лучше скажи мне вот что, Оле Генриксен: нет ли у тебя чего выпить?

Приятели выходят из конторы, идут через лавку и спускаются в погреб. Оле Генриксен поспешно откупоривает бутылку. С минуты на минуту в контору может прийти отец, надо торопиться. Отец его совсем старик, но это не значит, что можно с ним не считаться.

Иргенс выпивает свою рюмку и говорит:

— Можно мне взять остаток с собой?

Оле Генриксен кивает головой.

Вернувшись в магазин, он выдвигает из прилавка ящик, и Иргенс, поняв, в чём дело, запускает пригоршню в ящик и кладёт что-то в рот. Это кофе, жареный кофе, чтобы уничтожить спиртной запах.

II

В два часа большие толпы гуляющих движутся взад и вперёд по проспекту. Говорят и смеются на все голоса, здороваются, улыбаются, кивают, оборачиваются, перекликаются. Сигарный дым и дамские вуали развеваются в воздухе, пёстрый калейдоскоп светлых перчаток и носовых платков, приподнимаемых шляп и тростей движется вдоль панели, а по улице катят экипажи с расфранченными дамами и мужчинами.

На «Углу» заняли позицию несколько молодых людей. Это кружок знакомых: два художника, два писателя, один коммерсант, один — человек неопределённой профессии, — все близкие приятели. Одеты они весьма различно, одни уже сняли зимнее платье, другие в длинных, до пят, тёплых пальто, с поднятыми воротниками, как в самый сильный мороз. Группа эта знакома всем.