* * * Разве, миленький, все это было со мною,ну а если со мною, то что это было?Вавилонская башня ты, счастье земное, —так беззвучно упала, весь свет завалила.И Терскол, и Дюрсо — разве всё под зловещийскрылось глиняный пласт, троекуровский гравий?Ты умеешь сдвигать невесомые вещитипа чёлки моей и своих фотографий.Что ты хочешь сказать? Я встаю, где стоял ты,и ложусь, где лежал… И огни под Батайском,и Кубань, и Тамань, и миндаль нашей Ялты,и Пенайский маяк, и Никола с Можайском…И дыханье твое, расточённое в мире,претворяет его постепенно — в желанный;так царит в пыльном воздухе, зимней квартирежелтый донник засушенный благоуханный.Ты станичный малец, ястребиное зренье;ты столичный жилец; ты горячий любовник.Помню миг обмирания и восхищенья:с бесконечно прелестным лицом подполковникна прудах Патриарших… Из нас двоих — пленнымбыл не ты, разумеется, не обмиравший,так легко козыряющий встречным военным……Быть пришпиленным к юбке моей не желавший.Истра, Бронницы, и Верея, и Коломна,васильков и цикория в поле цветенье, —раз за разом тебя воплотят неуклонно —все музейные залы, церковное пенье…Надо быть в твою честь по возможности твердой,удержаться в ревущей воронке гигантской,если так же из Крымска твой двести четвертыйбудет в двадцать часов приходить на Казанский.Я должна постоянно следить за собою,не казаться по-вдовьи несчастной и робкойи не плакать над снятой своей головою
